Каждый раз, когда их болтовня превращалась в разговор по душам, Адам удивлялся Ленке. Вот и теперь он не знал, что сказать. Нет, глупой блондинкой мисс Брабец не была, да и Дженсен обычно старался избегать стереотипов. В век, когда женщины во многом не отставали от мужчин, принижать их заслуги было бы попросту нечестно. Прежде всего – по отношению к себе. Адам не тешил себя мнимым чувством превосходства, и то, что некоторые считали потаканием несуществующим слабостям, было уважением, которому он научился от отца.

Он вырос на Среднем Западе, на первый взгляд в обычной американской семье. Марджи Дженсен много лет болела депрессией, и именно это научило Адама быть аккуратным с близкими в поступках и словах. О нем заботились, его любили, и это ныне далекое тепло определило всю его жизнь. Укол совести, который пришел вслед за мысленным напоминанием о долгом молчании, вынудил Дженсена отвести взгляд. О том, что здесь творится, он не мог рассказать родителям, а врать попросту не хотел.

– Ты могла бы стать художником или модельером. Или писать стихи, – заметил Адам, не став отвечать комплиментом на комплимент. Ленка наверняка наслушалась от множества ухажеров и про отменную фигуру и про красивые глаза. Важно было не это, а то, что несколько минут они сидели вот так. Ни в Бога, ни в существование души Адам не верил, поэтому просто промолчал о том, что у мисс Брабец добрая душа.

– История Крестовых походов была очень кровавой, – добавил он почти в шутку, – Так что нет. Отправляться за Граалем или защищать Гроб Господень я не хочу.

Впрочем, чего уж лукавить. Фрэнсис тоже когда-то шутил про вендетту и крестовый поход, да и крови на руках Адама было уже предостаточно.

– Да. Но только после обещанного кофе, – сказал он, поднимаясь с дивана. По правде говоря, ни к какой сушилке ему не хотелось идти. Но раз уж обещал, значит, надо было сделать.