– Как же сумел ты удержать равновесие между жизнью и тем-что-мертво, как смог добиться существования смерти и сознания одновременно?
– В теле, которым я, к несчастью, владею, имеется механизм управления этим. Прикоснувшись вот к этому месту под мышкой, я могу остановить дыхание легких и биение сердца. Затем заработает  электрохимическая система, подобная тем, которыми обладают мои роботы, невидимые для тебя. Это и есть моя жизнь внутри смерти. Я выпросил ее, потому что боялся забвения. Я вызвался быть смотрителем вселенского кладбища, ибо в этом месте никто не увидит меня и некому будет удивляться моему появлению, подобному самой смерти. Теперь ты знаешь все. Поцелуй меня и закончим на этом.
Роджер Желязны, «Человек, который любил Файоли»

Мне бы этот прибор с яркой вспышкой из фильма «Люди в черном».
Я бы выкрутил реле на максимум и вообще, - все подчистую стер бы.
Очутился бы в незнакомом месте, ничего не понимая. Не зная, кто я.
Лишившись потребности глушить препаратами фантомные боли.

Я бродил бы бесцельно по городу, ставшему вдруг спасительно чужим,
Не чувствуя зажимов подреберья. Свободный, как выпущенный джинн,
Которому нет больше нужды рвать на себе волосы, пытаясь осуществить
Невыполнимые желания собственного внутреннего голоса.

Я написал бы себе записку с просьбой не пытаться узнать о прошлом,
Во избежание возможных рисков наврал бы в ней сам себе безбожно.
А если бы я кого-нибудь встретил, кто напомнил бы мне о забытом -
Я нажал бы еще на раз на кнопку. Это так просто: «Вкл». «Выкл».
Noize MC — Жвачка

I want the burn of smoke and nicotine in my lungs. But all I feel is the Sentinel Health System automatically counteracting the damage. Even self-destruction isn't fun anymore.

О параллельных мирах, пересекающихся и проникающих друг в друга вселенных, виртуальной и объективной реальности. Для Элизы. You still floating with me.

Бесконечный бег от Чайрон-билдинг до "Панхеи". Только бы не сбиться, не споткнуться и не забыть, как это – дышать.

Останки в криоконтейнере. Торс человека, похожего на поломанного манекена и... меня самого. С тех пор, как увидел это, я спрашиваю себя... Кто из нас двоих, захлебываясь холодной водой, тонул на "Панхее"? Кто любил Меган Рид? Кто, сам того не понимая, подтолкнул Элизу к свободе? Кто просил помощи у Притчарда, чтобы выбраться с Аляски? И кто, черт возьми, ищет ответы на все эти дурацкие вопросы?

Они говорили, что у меня амнезия. Но вдруг все эти воспоминания на самом деле не мои? Наверное, теперь это не так уж важно. Возможно, это был мой второй шанс. Я пытаюсь понять и принять это, как два года назад кто-то из нас принял аугментации. Была ли Дарья Мышка отчасти Мареком Своботкой? И насколько Адам Дженсен идентичен моему Я? Фрэнсис делал анализ  ДНК, и ничего его не насторожило. Я по-прежнему узнаю себя в зеркале. Как снова сказала бы коллега Меган, Ребекка Дауни, "Митохондрии не лгут".

— Никто из нас не сомневается в исключительной важности нашей работы. Бремя власти, бремя ответственности, лежащее на нас, велико, особенно сейчас, в один из переломных моментов истории. Человечество становится податливым, и мы видим, как общество делится на враждующие группы… Только мы обладаем прозорливостью там, где другие слепы. И поэтому мы должны вместе идти к цели.
Он смолк, и остальные закивали. Все понимали, что поставлено на карту. Их группа находилась на пороге следующего гигантского витка, у одной из величайших вех, отмечавших их путь со дня основания общества в Ингольштадтском университете к тому лучезарному будущему, что ожидало человечество через тысячу лет. Он почувствовал редкую дрожь возбуждения. Общество действовало медленно, осторожно, незаметно, словно легкий бриз, надувающий паруса человеческого корабля. Они изменяли курс этого корабля на считанные градусы; это была бесконечно долгая работа, и сроки ее исчислялись годами, десятилетиями, поколениями.
Но раз в несколько столетий они приближались к поворотной точке. К важному, ключевому моменту, который определял будущее.
Падение Константинополя. Солнечное июньское утро в Сараево. Взрыв первой атомной бомбы. Две пылающие башни. Эти моменты и многие другие. Для тех, кто обладал даром предвидения и волей действовать во имя общего блага, для элиты, способной провести человечество сквозь темные века, в эти моменты представлялись долгожданные возможности. Само общество было основано в переломную эпоху. И если подобные критические моменты не наступали в результате естественного хода вещей, то долгом иллюминатов было способствовать их наступлению.
Он кивнул своим мыслям. Да, они были дыханием бриза в парусах. Но они были также и рукой, державшей штурвал.
Джеймс Сваллоу, «Эффект Икара»

Девятый скотч за одну эту ночь
Нам уже никто не сможет помочь
Лед в стаканах стучит все быстрей и быстрей...
Наутилус Помпилиус, «Девятый скотч»

Короткометражка "Кусачки". Иногда, погнавшись за малым, можно потерять самое важное.

«Многие из вас сочувствуют этой лампе. Это потому что вы чокнутые. У нее нет чувств. Новая гораздо лучше!» – гласит текст из рекламы, и мы вынуждены согласиться, что наши эмоции и сознание играют с нами злую шутку.

Но если бы речь шла не о лампе, а о чем-то, более похожем на нас. Скажем, о… роботе? Где в этом случае проходит грань между живым и неживым объектом?

Кто из нас не стоял в очереди? "Вы не пропустите меня вперед? У меня всего одна покупка". С этих слов обычно все и начинается...