Адам помнил, как это начиналось. Боль, которую невозможно терпеть, сбой в системе, помехи интерфейса и частичная потеря контроля. Первый приступ застал его на улицах Хэнша. Через преграду неполной глухоты пробивался чужой надсадный крик. Когда Дженсен оглянулся, то увидел людей, корчившихся на земле. Чей-то смартфон, выпав из руки, лежал на дороге. Вдалеке звучали встревоженные сигналы машин.
Это не было похоже на системный сбой, хоть тогда Притчард и сказал, что их всех периодически глючит.
Уже потом, добравшись до ранчо «Омега», Адам узнал истинный смысл сообщения ВОЗ о срочной замене якобы бракованных чипов. А когда понял, что готовил Хью Дэрроу, было уже слишком поздно.
– Дамы и господа, мистер Шариф попросил меня продемонстрировать, как аугментация человечества может изменить мир. Тщательно обдумав все, я решил пойти на этот шаг.
Все собравшиеся ждали, что Дэрроу продолжит свою речь, но он сказал лишь два слова:
– Простите меня.
После этого начался ад.
Несколько секунд, на фоне ужасающих криков, пока еще работала передающая камера, весь мир наблюдал, как один из секьюрити в несколько ударов стальных кулаков превращает в ломаный капустный кочан голову какого-то политика. Потом была темнота и тишина. Дженсен бросился к шаттлу, который отправлялся на «Панхею». Да только ни черта не успел.
Что больнее – потерять троих или пятьдесят миллионов? Можно ли такое оправдать и простить? Адам так и не нашел точного ответа. Он просто каждую ночь то горел заживо, то тонул в ледяной воде, и, просыпаясь наутро, вытирал холодный пот со лба. Закуривал сигарету. Так и сидел, пялясь в стену в абсолютной, непробиваемой тишине.
Да, Адам знал, что чувствовал Макриди, но не сказал об этом ни слова. Тому не нужны были ни его сожаление, ни сочувствие. Поэтому, докурив, Дженсен погасил окурок в пепельнице.
– Увидимся, Мак, – сказал он перед тем как покинуть кабинет.